Их сразу поместили в лазарет, но Поликарпов чувствовал себя настолько сносно, что, когда в отсек изолятора вошли капитан и судовой врач, он попытался встать. И врач и капитан говорили по-русски. Тут же, в изоляторе, они составили радиограмму в Управление советского порта, к которому был приписан "Василий Петров", и почти сразу же после этого Поликарпов, как будто у него разом вдруг кончились силы, крепко заснул.

Когда он проснулся, солнечные блики играли на белых стенах каюты, а у изголовья сидел судовой врач. Поликарпов впервые как следует разглядел его. Это был невысокий седой сухощавый мужчина лет уже за пятьдесят, с большими черными глазами и крючковатым носом.

Поликарпов приподнял голову: кроме них, никого не было. Он попросил осмотреть его.

- И что пана волнует? - спросил судовой врач.

Поликарпов долго молчал, прежде чем ответить.

- Проказа, - наконец выдохнул он. - Я трое суток жил с прокаженными. - Он кивнул на переборку, за которой, как полагал, находится его спутник. - Я уже рассказывал об острове. Я держался подальше от них, как только мог, но...

Врач молчал.

- ...Потом, когда я уже покидал остров, мы оказались вдвоем. Так вышло. И, значит, я... - Поликарпов не договорил.

В самом деле - какие слова еще требовались?

- И когда это было? - спросил врач.

- Впервые - неделю назад. Карантинный срок - сорок? Или даже сорок пять дней?

- Эта болезнь, пан Поликарпов, - врач говорил с печальной, извиняющейся улыбкой, - может таиться в организме человека многие годы, прежде чем выйдет наружу. Я очень бы хотел успокоить пана, но - что было, то было. Я хочу сказать, если то был лепрозорий...

- Да разве я боюсь умереть? - перебил его Поликарпов. Но жить годы, не зная, здоров я или нет? Жить и ждать? И, в конце концов, у меня дети, жена. Разве я могу так просто вернуться к ним?