- После первой же нашей беседы, - произнес врач. всем своим видом и тоном голоса выражая, насколько огорчительно для него то, что он вынужден сообщать, - после первой же нашей беседы мне пришла в голову мысль о лепрозории, но я не имею возможности сейчас, здесь проделать исчерпывающее медицинское исследование. - Он помолчал и добавил совсем уже тихо: - И, значит, увы, кроме карантина, я тоже ничего не сумею предложить пану.

Врач умолк, и Поликарпов увидел, что голова его дрожит в нервном тике.

- Простите, пан Поликарпов, - сказал врач, перехватив его взгляд. - Я родился во Львове. Тогда это была еще панская Польша. Потом в наш город пришла Советская власть, я начал учиться в политехническом институте, но - гитлеровская война, контузия, плен...

Врач снова умолк. Тишина длилась долго, и она будто бы все больше и больше сгущалась, тяжелее давила, словно была это уже не каюта, а склеп, из которого Поликарпову никогда не вырваться.

Эту тишину вдруг нарушил негромкий голос:

- В вашем организме не может быть микробактерии Ганзена...

Только тут Поликарпов увидел, что дверь в соседний отсек изолятора открыта. Оттуда и доносились слова-по-русски, но с очень сильным акцентом. Поликарпов сразу понял, кто это говорит.

- Я хочу сказать, - продолжал тот же голос, - вы совершенно здоровы. Вы напрасно волнуетесь.

Через несколько секунд оба они уже были в соседнем отсеке.

- Вы говорите по-русски, товарищ? - спрашивал Поликарпов. (В первый момент это поразило его больше всего.)

- Очьень пльохо, - услышал он. - Я изучайль самоучка.

И тут-то Поликарпов наконец осознал, что же именно сказал его спутник!

- Понимаете, - проговорил он с широкой, прямо-таки хмельной улыбкой, - я помощник капитана советского судна "Василий Петров". А сейчас мы на польском, у друзей. Здесь товарищи наши! Вы слышали? Польская Народная Республика - Варшава, Гданьск?