Завидев голову Асхата между снежных шапок, Олег подал ему знак отмашкой ладони. Татарин понял его, взял на себя труд обойти место по восточной сторонке. Сам Гусаров двинулся к началу подъема на скалу, где они в спешке покидали рюкзаки. Приближаться туда опасно, ведь участок до снежных наносов открывался для прицельной стрельбы сверху и от останцев, темневших на сером снегу, точно пни гигантских деревьев. Рюкзаков в закутке под скалой, конечно, накось, выкуси, да и не слишком Гусаров рассчитывал на роскошный подарок судьбы. Все-таки извлек Олег пользу из опасной прогулки: по следам уяснил, что самовольцы вверх не поднимались, а, похватав чужую поклажу, дали хода назад по тропе. Теперь можно вернуться к костру, не опасаясь, что неожиданным выстрелом тебе пробьют башку.

У поворота, за которым мигал отблеск огня на снегу, Гусаров затаился и негромко сказанул, приложив ладонь к губам:

– Оп!

Татарин не отозвался. Не вернулся еще, и следовало подождать. Лишь минут через десять, когда Олег всерьез забеспокоился, Сейф ответил условным сигналом.

– Тю-тю наше шмотье, – оповестил Гусаров, встречая его между обломков скалы. – Так-то…

Асхат присел на гранитный выступ, молчал, покачивая головой и глядя на трепыхания судного огонька.

– Вот и амбец… отходоковались, – выдавил он. – Что делать, а? Топать в Пещеры и нож к горлу Бочки? Так… бля… Под защитой он там. За него впишется сам Хряпа. Сто пудов! Попробуй, докажи, что самовольцы Ургина с Кучей завалили и нас ободрали до нитки. Отходоковались, Олеж! Отходоковались… – стукнув о камни прикладом двустволки, он поднял взгляд к Гусарову.