Когда до Берлоги осталось километра три и тропа пошла под уклон, Гусарову почудился, тоненький звук, вроде писк, беспрерывный и шаг за шагом нарастающий. Олег повертел головой, стараясь определить направление, но так и не смог разобрать: накатывалось будто широкой волной с юга. Странное явление, но что поделаешь, за последние годы в округе много странного, чаще всего этих хреновы странности, ничего доброго не приносили. Татарин, шедший сзади, писк тоже услышал. И оба они стали, гадая, что и откуда?

– Давай сюда, – Олег толкнул друга к невысокому останцу, справа от тропы. Что бы там ни было, а другого укрытия рядом не найти.

Добежали быстро, хрустя ноздреватым снегом. Сели, где удобнее и приготовили оружие. Писк этот Гусарову напоминал нечто неприятное, даже отвратительное, и что-то связанное с ним вертелось в сознание, такое знакомое, обыденное, будто вот-вот и откроется в закоулках памяти, но зацепиться за воспоминание не удавалось.

Минут через пять тягостного ожидания Сейфулин первым разглядел, что снег между тропой и поваленным лесом потемнел или исчез вовсе, точно слизнуло его огромным языком. Хотелось посветить фонарем, узнать, в чем причина, но кнопку мешал нажать страх, да и Гусаров бы не одобрил: не стоит выдавать себя, пока не определена опасность – таков неписаный закон на любой дороге между поселениями.

Когда черный язык вытянулся до тропы, Олег вдруг вцепился Сейфулину в локоть и прошептал на ухо:

– Крысы!

Он и прежде слышал от озерных и выселенцев истории об огромном скоплении крыс, мигрировавших куда-то на северо-восток. Чем они кормятся – непонятно, но их по многим наблюдениям стало больше. Кто-то говорил, что проблема пропитания для мерзких зверюшек – вовсе не вопрос: проделывая разветвленные норы в глубоких снегах, они находят погибших после Первой Волны людей и животных, и вот им пиршество.