Только "на совести" не слишком уместное выражение: в спину придется стрелять, а это не есть здорово. Хоть и беспощадны останки мира после Девятого августа, кругом лишь боль об руку со смертью, за шапку сухарей убивают, за сто грамм спирта горло режут – все так, однако нужно самому беречь ниточки развязавшейся совести. Пустить первую пулю над головами? Дать им шанс? Или правильнее попытаться поговорить? Ургин всегда против переговоров. Переговоры – визитка слабости. Может быть, поэтому он единственный выжил в прошлогодней экспедиции к приискам. После того как остальных шестерых забрали пули и клыки мерхуш, шел тайгой одинокий как шатун и валил всех, кто попадался на глаза. Но это его правда, его совесть. И он по договору старший. Только это вовсе не значит, что каждый должен уподобиться Ургину.

Рома Кучевой неожиданно приподнялся и, прижавшись плечом к скальному зубу, прошептал, похрипывая:

– Бочкарев там! Клянусь, Эдя Бочка! За ним вроде Трофим!

– Гонишь? – Сейфулин тоже аккуратно выглянул, игнорируя сердитый прищур старшего.

– Эдя? – переспросил Ургин. Ребят из Самовольных Пещер он тоже знал. Особенно из тех, что гуляли на промысел к озерам. Тоже ходоки – свои по состоянию души. Ведь не раз пересекались в гротах, пили вместе, играли в очко или покер. Только чего их занесло на тропу к Черному Оплоту? Не их как бы территория. Он привстал тихонько, даже снег не скрипнул под коленом. Что не говори, а у Кучи зрение лучше. И как он в миг разглядел? Действительно Бочкарев, Трофим и Сашка, тот который медикаментозой бражничал. Ургин повернул голову к Кучевому и спросил:

– За разговор возьмешься?

Рому не надо упрашивать: ему что стрелять длинной очередью слов, что поливать из АКСа – все одно.

– Бочкарев, ты? – сложив ладони рупором, крикнул Кучевой. – Вижу, ты. А мы свои тут – ходоки из Оплота. Ургин, Гусар, татарин, и меня знаешь. Вспоминай, давай, и стволы на предохранители!