Голос сверху стал для ребят Бочкарева громом небесным: дернулись разом, завертели головами: звук в скалах гуляет по особому капризу, сразу не разберешь, откуда принесло.

– Да не кипишуйте, пещерные! – хохотнул Рома, отодвинувшись от гранитного острия. – Нормально все. Мы не стреляем – вы не стреляйте. Чего бандитствовать, если свои?

– Если свой, покажись! – один из самовольцев догадался поднять взгляд по осыпи вверх, но не разглядел Кучевого, пока тот не махнул рукой.

– Пусть Ургин голос подаст! – высказался Бочка, отступая к противоположной стороне тропы.

– Вот дурачье, – едва не залился хохотом Роман. – Если б мы во вражде были, давно вас нафаршировали свинцом. Говорю ж: свои! Ходок ходока видит издалека, – сострил он, опуская автомат.

– Тебя не помню. Ургин или Гусарик пусть слово скажет, – настоял Эдуард, но ствол винтовки разумно отвел в сторону.

Ургин медлил с минуту, и эта минута в тяжеловатой тишине, стала такой длинной, что Сейфулин выматерился сквозь зубы. Странный человек: разве проблема сказать, мол, я или не я? Нет, нужно чтобы у всех нервы натянулись. А ведь могут у кого-то лопнуть, и пойдет ненужная пальба.

– Ладно, Эдя, мы это, – сказал, высунувшись, Ургин. Негромко сказал, будто не слишком заботясь, чтобы услышали.

– Ну, привет! – отозвался снизу Бочкарев. – Артисты вы. Чего туда вскарабкались?

– От вас и вскарабкались, – Кучевой, чуть не соскользнув с пятиметровой высоты, перелез по наледи и начал осторожно спускаться. – Думали лихие тут засаду строят. А мы засады не любим. Сами, кому хочешь, засадим. Так считай, повезло вам, что я угадал знакомые рожи за вашими задницами. Вести какие? Чего там, в Самовольных? Хряпа до жратвы так же жмотистый или осенило его?

– Все ровно, типа по-прежнему, – сообщил Трофим, нагловато закуривая. Курить просто так между делом, когда за пачку сигарет можно выручить десяток патронов, это уж слишком показательный лоск. Или с жиру бесится, или нервы так расшалились, что здравомыслия не осталось даже в качестве вывески.