— Ты не чудовище. Иначе ты не смог бы дотронуться до этого серебряного подноса. И уж никогда бы не взял в руки мой медальон.

— Ха! — рыкнул Нивеллен так, что пламя свечей на мгновение приняло горизонтальное положение. — Сегодня явно день раскрытия великих, страшных тайн! Сейчас я узнаю, что эти уши выросли у меня потому, что я ребёнком не любил овсянки на молоке!

— Нет, Нивеллен, — спокойно сказал Геральт. — Это появилось из-за колдовских чар. Я уверен, что ты знаешь, кто тебя заколдовал.

— А если и знаю, то что?

— Чары можно снять. В большинстве случаев.

— Ты, как ведьмак, конечно, умеешь снимать чары? В большинстве случаев.

— Умею. Хочешь, чтобы попробовал?

— Нет. Не хочу.

Чудовище раскрыло пасть и вывесило алый язык, длиной в две пяди.

— Не ожидал, а?

— Не ожидал, — признался Геральт.

Чудовище захохотало, развалилось в кресле.

— Я знал, что ты удивишься. Налей себе ещё, сядь удобнее. Расскажу тебе всю историю. Ведьмак или не ведьмак, сразу видно, что хороший человек

— Нечего уже.

— А, зараза, — чудовище хрюкнуло, после чего снова грохнуло лапой об стол

— Как ты наверняка заметил, — начал он, наливая, — округа здесь довольно безлюдная. До самых близких селений изрядное расстояние. Потому как, видишь ли, мой папуля, да и дедушка, в своё время не давали излишних поводов для любви ни соседям, ни купцам, которые проезжали трактом. Каждый, кто сюда попадал, терял в лучшем случае своё добро, если папуля замечал его с башни. А пара самых близких поселений сгорела, потому как папуля узнал, что дань платится нерадиво. Мало кто любил моего папашу. За исключением меня, понятно. Страшно я плакал, когда однажды привезли на телеге то, что осталось от моего папани после удара двуручным мечом. Дедушка в ту пору уже не занимался разбоем — с того дня, как он получил по черепу железным моргенштерном, он заикался ужасно, пускал слюни и редко когда успевал вовремя в уборную. Всё шло к тому, что я, как наследник, должен был возглавить дружину.