— Молодой тогда был, — продолжал Нивеллен, — сущий молокосос, а потому парни из дружины мигом обвели меня вокруг пальца

— Что это была за святыня, Нивеллен?

— Одна зараза знает, Геральт. Но только должно быть недоброй была эта святыня. На алтаре, помню, лежали черепа и кости, горел зелёный огонь. Смердило как на беду. Однако к делу. Парни схватили жрицу, сдёрнули с неё одёжку и сказали мне, что я должен стать мужчиной. Ну, я и стал им, глупый сопляк. По ходу возмужания жрица наплевала мне в рожу и что-то проорала.

— Что?

— Что я чудовище в человеческом облике, что останусь чудовищем в облике чудовища, что-то о любви, о крови, не помню. Стилетик такой маленький, видно, в волосах у неё был спрятан. Закололась им и тогда… Удирали мы оттуда, скажу тебе, Геральт, чуть коней не запалили. Недоброй была та святыня.

— Рассказывай дальше.

— Дальше было, как сказала жрица. Через пару дней просыпаюсь я поутру, а прислуга, как меня кто увидит, так в крик и ходу. Я к зеркалу… Видишь ли, Геральт, запаниковал я, нашло на меня что-то, помню всё как в тумане. Короче — пали трупы. Несколько. Использовал, что под руку попадалось, но вдруг сделался очень сильным. А дом помогал, как мог — хлопали двери, летали по воздуху предметы, бился и метался огонь. Кто смог

Нивеллен прервался, вздохнул, втянул носом воздух

— Когда приступ ярости миновал, — начал он снова после небольшого молчания, — было уже слишком поздно что-то поправить. Я был один. Никому уже не мог объяснить, что изменился я только лишь снаружи, что хоть и в страшном облике, но остаюсь по-прежнему только глупым подростком, рыдающим в пустом замке над телами слуг. Потом пришёл дикий страх — вернутся и забьют, прежде чем успею объясниться. Но никто не вернулся.