Чудовище на минуту замолчало, утёрло нос рукавом.

— Не хочу возвращаться к тем первым месяцам, Геральт, и по сей день меня трясёт, когда вспоминаю. Перейду к делу. Долго, очень долго сидел я в замке как мышь под метлой, не выставляя носа наружу. Если кто-то появлялся — редко такое случалось — не выходил, прикажу дому треснуть раза два ставнями или рыкну в раструб от водосточной трубы и этого обычно хватало, чтобы гость оставил за собой большущую тучу пыли. Так продолжалось до того дня, когда однажды бледным утром

— Нет.

— То-то же. И я не знал, смеяться мне или плакать над моей засраной судьбой. Жаль сделалось купчину, смотреть не мог, как он трясётся, пригласил его в дом, угостил, при отъезде насыпал золота и камешков ему в мешок. Нужно тебе сказать, что в подземелье оставалось довольно много добра ещё с папашиных времён, не очень-то я знал, что с ним делать и мог себе позволить широкий жест. Купец сиял, благодарил, аж всего себя оплевал. Видно где-то он похвалился своим приключением, потому как не прошло и двух месяцев, и прибыл сюда второй купец. Имел с собой заготовленный недурной мешок. И дочку. Тоже недурную.

Нивеллен вытянул ноги под столом, потянулся, так что затрещало кресло.

— Столковались мы с купцом мигом, — продолжал он. — Уговорились, что оставит он её на год. Пришлось ему помочь приладить мешок на мула — сам бы он не справился.

— А девица?

— Каждые полчаса

Чудовище издало звук, который должен был означать вздох, а прозвучал как икота.

— Следующую, — сказало оно, помолчав, — звали Фенна. Была она маленькая, шустрая и такая щебетунья — сущий королёк. Совсем меня не боялась. И вот однажды, как раз была годовщина моего пострижения, упились мы с ней мёдом и… хе, хе. Сразу после этого спрыгнул я с ложа — и к зеркалу. Признаюсь, я был разочарован и удручён. Морда осталась как была, может выглядела малость глупее, чем обычно. А говорят, что в сказках людская мудрость! Говна стоит такая мудрость, Геральт. Ну, да Фенна живо постаралась, чтобы я забыл оцепенение. Это была весёлая девка, говорю тебе