Это лишь дурень, у кого голова соломой да мякиной набита, на одни грабли несколько раз наступает. Князь Ярослав, пройдя зимой хорошую выучку, ныне не торопился.

Оно, конечно, людишек у них с братом побольше, чем у Константина. Пусть даже у рязанских костров в полтора раза больше воев греются, чем обычно, – все равно намного меньше их. По подсчетам выходит, что никак не больше пятидесяти сотен. С их владимирскими силами даже и сравнения никакого быть не может. Они ведь с Юрием на сей раз, почитай, все земли свои без люда оставили. Зато пеших воев у них тысяч двадцать, да еще с гаком, плюс к тому изрядные дружины. Ну не качеством – количеством, но все равно тысчонки четыре на конях насчитать можно. Это же какая силища! Никому не устоять.

И все-таки что-то Ярослава настораживало. Что-то смущало его в поведении рязанца. Не самоубийца же он, в конце концов, чтобы принимать открытый бой при таком неравенстве сил.

«Пускай его ратники малость получше обучены, – самокритично признавал переяславский князь. – Пускай. Но все едино – когда на каждого четверо, а то и пятеро приходится, так и так ему не устоять. Да мы его одними трупами своих воев закидаем, коли уж на то пошло. Авось новых смердов бабы нарожают. И опять-таки в дружине Константиновой, как видоки доложили, ныне от силы тысяча наберется, не больше, в то время как зимой он чуть ли не две выставил. Спрашивается, где остальные? Опять в Коломне своего часа дожидаются? А может, еще где-нибудь затаились?»