Ее веки, задрожав, поднялись, глаза расширились, обнажились зубы, — казалось, она сейчас закричит, ужаснувшись тому, что прочла в его лице. В беспокойном возбуждении она вздымалась волной, падала вниз молотильным цепом, как будто пытаясь сбросить его с себя, но лишь доведя его этим до полного экстаза. Левой рукой он стиснул ей горло, унимая ее, правой вцепился в ягодицы, ворочая ее о себя, как жернов. Страх не стерся с ее лица, он смешался с выражением какой-то изумленной кротости, словно любовь и боязнь, как старые друзья, нередко соединялись в ее душе. Она часто и тяжело дышала, продолжала двигаться исступленно, но уже не так бешено, возвращаясь к действительности. Ее глаза затуманились изнеможением и ужасом, нога сомкнулись вокруг его талии, ногтями она царапала ему спину, и наконец Бехайм, которого тоже захлестнул вал сложных чувств, правда далеких от кротости, испустил неистовый вопль — какой-то миг он ликовал от того, что еще раз отдался этому самому острому из наслаждений смертных. Вслед за тем он оцепенел, растекшись плавким сгустком восторга, и навис над ней, застыв клыками совсем рядом с голубоватой жилкой у нее на шее. Ему хотелось высосать ее содержимое в тот самый миг, когда Жизель глотала его соки, — два мощных желания с одинаковой силой тянули его в разные стороны.

Теперь оба дышали спокойнее, румянец сошел с ее лица. Бехайм вырвался из замка ее ног и откинулся навзничь, испытывая одновременно торжество и неловкость.

— Мишель...

Он пробормотал что-то невнятное.

— Ведь так это и будет, правда? Мое посвящение. Оно случится, когда мы будем любить друг друга?

— Возможно.

— Оно ведь сейчас было совсем близко, правда? — помолчав, спросила она.

— Не думаю.

Ему не хотелось поворачиваться к ней, он боялся не того, что увидит, но того, как увидит ее, не уверенный, какая из половин его души будет смотреть сквозь его глаза.