Жизель прижалась к нему, сплющив груди о его руку, липко склеив с его бедрами свои и на миг вызвав в нем отвращение.

— Как хорошо! — воскликнула она, и его поразила какая-то похотливая экзальтация в ее голосе. — Ты во мне, и я так близко к Тайнам, и все это в одно и то же время!

Он не знал, как к этому отнестись: с одной стороны, его напугало в ней такое отсутствие невинности, с другой, восхищало, что она так смогла постичь болезненную сладость жизни, оттенки гибельной игры ума и крови, что в ней пробудился восторг ценительницы чувственных утех. На миг он представил себя могущественным мужем, воплощением всяческой скверны, заключенным в черный сундук в чугунных оковах, а вслед за тем — доброй душой, отравленной нечистым поцелуем. Полный противоположных влечений и мыслей, уставший от метаний, сомнений и одолевших его злых духов, с одним лишь желанием — уснуть, он остановил взгляд на гобелене, которым была задрапирована дальняя стена. Оттуда смотрел дремучий лес с колоннами сучковатых кривых стволов, опутанных ползучей растительностью, — там притаились смутно проглядывавшие мертвенно-бледные чудовища и бежал олень, он оглядывался — не преследует ли его кто-то, спрятанный тенью. По грубой ткани как будто пробежала рябь, гобелен заструился по стене, словно он не был соткан из нитей, но был составлен из тысяч насекомых, хитроумно сцепленных друг с другом, корчащихся так, что, казалось, движется сама комната — судно, медленно плывущее в безжалостную даль, а гобелен — это иллюминатор, открывающий вид на бурление темного, ничего не прощающего мира.

ГЛАВА 3

На следующий вечер Бехайму нанес визит Роланд Агенор. Когда старик уселся в кресло под окном, закрытым чугунными ставнями, Бехайм, с ужасом ждавший его прихода, пустился в путаные извинения и объяснения поступка, совершенного им прошлой ночью, на обдумывание которых у него ушло больше часа. Но он не успел полностью развернуть нить доводов, над которыми так усердно трудился, — Агенор взмахом руки заставил его умолкнуть и сказал: