Честное слово, сначала мне боязно было к ней подойти!

Высокая, стройная, с раскосыми глазами азиатской богини и тонкими светлыми длинными волосами — такое вот сочетание! — с удивительно строгими линиями и чертами, она была и казалась недостижимо далекой, как бодисатва, непостижимо холодной, как мрамор…

И посейчас не знаю ее программы, мне она ничего не сказала. Ни словом единым мы не перемолвились! Я только молча наблюдал за ней…

Как оказалось, она прекрасно пела и играла на гитаре, и сразу же стали за ней увиваться поэтишки, сатиры и фавны…

Я-то знал, что рано утром, придя к себе в комнату и смыв с ресниц тушь, она утомленно садится на кровать, вытягивает усталые ноги, поглаживает и растирает пальцы на руках, чтобы унять противную дрожь, и пьет таблетки. Старенький домашний халатик с оторванной пуговицей — пластмассовой, с перламутровым блеском, с четырьмя дырочками и торчащим обрывком разлохмаченной белой нитки — распахивается и обнажает гладкую загорелую кожу, а она не обращает на это внимания.

Не для кого!

Я знал все это, конечно, чисто теоретически. Никогда я не бывал в ее комнате, но не раз наблюдал ранее такие вот метаморфозы с другими, и всегда испытывал при этом острую жалость. Никогда уже женщина с облупившимся носом, слезами, стынущими в глазах, и с ногами, заляпанными грязью и искусанными комарьем, не становилась для меня богиней.

В крайнем случае сестренкой.

Именно поэтому мне было страшно к ней подходить.

Если вдуматься, логика ее поведения была довольно проста.

Из родного городка она выросла. Здесь была роскошь общения, и она роскошествовала, славно общаясь. Надоедливые поэтишки? Да что они понимают в море и Моцарте!

Володенька Левинсон и на самом деле был приятен в общении и легок, хотя бы на первый взгляд, а быть одной она не желала… Да и не привыкла, наверное…