Да, наверное, — ответил он, — в вашу газету так просто ведь не приходят… Я иногда читал, вы пишете… Остро, да… — он снова помолчал и, затянувшись своей «Явой» несколько раз, спросил:

— Я помню, в каком-то вашем номере публиковались письма читателей…

Я кивнула.

— В общем, это наша обычная практика: если письмо нам представляется интересным, мы никогда не откажемся от публикации, — сказала я и замолчала.

Было видно, что Спиридонов словно борется с собой, и во мне тут же поднялось все мое неуемное любопытство, но я сдерживалась. Я четко понимала, что такой человек, как он, не пришел бы к нам с ерундой, и то, что он собирается сказать, может оказаться информационной бомбой.

— Я тоже принес вам письмо, — сказал Спиридонов, — только я хочу, чтобы оно было опубликовано после моей смерти. — Он улыбнулся и прибавил:

— Этого ждать недолго, уверяю вас…

— Николай Игнатьевич! — Я повысила голос:

— Ну что вы такое говорите!

Спиридонов пристально посмотрел на меня.

— У меня есть основания для этого, — сказал он. — Понимаете… — Он замялся и вопросительно взглянул на меня.

— Ольга Юрьевна, — подсказала я.

— Да, Ольга Юрьевна, — повторил он медленно, — я попал в сложную ситуацию, из которой рационального выхода не вижу… Остается искать иррациональный. — Он положил докуренную сигарету в пепельницу и, вздохнув, достал следующую. — И, кажется, я его нашел…

Я вздрогнула.

— Что вы хотите этим сказать? — сразу же упавшим голосом произнесла я. — Уж не собираетесь ли вы…

Спиридонов вздохнул.

— Дело вот в чем, — произнес он. — Вы знаете, что я работаю в картинной галерее.., вот уже скоро сорок лет, м-да.., так вот, наша система хранения экспонатов, описание их, приведение в порядок фондов и запасников находится в состоянии безобразнейшем…