Я кивнула, потому что действительно имела некоторое представление об этом.

— Все в основном держится на честности, порядочности и профессионализме персонала, — продолжал Спиридонов. — На том и стоим. Доверие друг к другу, общее дело, служение — извините за громкое слово — вечности. Власти меняются, пристрастия власть имущих — тоже. Искусство живет и развивается по своим логическим законам и не подчиняется сиюминутным требованиям политики… Если, однако, в нашем, так сказать, стаде заводится хоть одна паршивая овца, то это настоящее несчастье…

Спиридонов опустил глаза и продолжил тише и медленнее:

— У нас произошло ЧП, пропала одна картина, ранний вариант «Майского букета» ван Хольмса… Прекрасная вещь, из бывшего собрания графа Нарышкина… Картина хранилась в моем отделе, ключи только у меня и у моих сотрудников, печать моя… За сорок лет впервые случился такой кошмар. — Голос у Спиридонова дрогнул, и он замолчал, успокаиваясь, потом взял себя в руки. — Официальных обвинений мне не предъявили, но директор предложил уволиться по собственному желанию, следователь — резвый мальчонка из прокуратуры — прямо говорил в лицо и мне, и моим товарищам.., что он просто не сумел найти достаточных оснований для возбуждения дела против меня по обвинению в воровстве. Вы понимаете, простите, как вас?..

— Ольга Юрьевна, — тихо подсказала я.

— Да-да, — продолжил Спиридонов. — Кто-то поверил, я же вижу, кто-то не поверил в мою виновность. Однако результат один: дело заминается только потому, как мне сказал этот наглец — наш директор, — что за меня вступился коллектив, учтены мои прошлые заслуги… Вы понимаете: не имей я известности как искусствовед, меня бы осудили и, может быть, даже посадили в тюрьму. Но весь ужас в том, что меня, невиновного, засудили бы, формально справедливость восторжествовала бы, но картину бы все равно не нашли, потому что я ее не брал. Вы это понимаете?

Спиридонов поднял на меня повлажневшие глаза и почти прошептал: