Упираясь одной рукой в землю, Андрей дотянулся другой до камня, толкнул от себя. Тот слегка качнулся и - ужас! осел... Спокойно, без паники... Итак, рыпаться бесполезно. Еще одно движение, и нога будет раздавлена. Впрочем, рано или поздно это произойдет - камень оседал от собственной тяжести.

Откинувшись на спину, Карнаухов отстранение, словно это касалось не его, а кого-то другого, обдумывал ситуацию. С каменным капканом все ясно, с ним он сам не сладит. Но и помощи ждать не от кого. Хватятся его только вечером, ночью искать не будут, бессмысленно, а до утра он вряд ли протянет. Кричать, звать - это пожалуйста, сколько угодно, только все равно никто не услышит: шум бесноватой речушки оглушал все ущелье. Полная, выходит, безнадега.

И когда он все это продумал, просчитал, не найдя какого-либо просвета, Андреи и тогда не испытал страха. Привыкший к риску, а рисковал часто и по-глупому, без необходимости, он воспринимал случившееся с равнодушием фаталиста: что ж, на этот раз не повезло, значит, так и надо. Одного боялся - боли. Не той, что сейчас неприкаянной блуждала по телу, словно раздумывая, где бы обосноваться, а нестерпимой боли, пожирающей мозг, когда темнеет в глазах и перестаешь быть собой.

Горела от ссадин кожа, немела нога, вспухало разбитое лицо. Ко всему нещадно палило солнце, раздражали вездесущие муравьи. Забыться бы...

Треск. Карнаухов не галлюцинировал, он ясно слышал треск, похожий на электрический разряд.

- Лежи, не поворачивайся, - прозвучало сзади.

Хорошо, будем послушными. Что дальше? Прошла минута, две. Никакого движения, тишина.

Андрей приподнялся на локтях.

- Тебе же сказано: лежи. - И снова ни звука.

Выждав еще немного, Андрей подал голос:

- Ты же видишь, в какой я передряге. Помоги!