— Конечно. Не обижайся.

— Да, наверное, — согласился он. — Какое разочарование для моего старика: все старшие классы я проиграл средним полузащитником, а ему бы хотелось иметь в доме чуть ли не Эйнштейна.

— Интересно было играть?

— Играть? Нет. Это не игра. Футбол — работа. А вспомни, когда мы были детьми, как вы разбивались на две команды? Считались: «Эники, беники, клоц»?

— Мы по-девичьи: «Эне, бене, раба».

— А помнишь: «Глупый Март! Тебя мы знаем: Ты глупей Апреля с Маем»?

— «Люблю пить кофе и чаи, Все мальчики вокруг — мои.»

— Спорим, что оно так и было, — торжественно произнес он. — Все были твои!

— Вот уж нет!

— Почему?

— Я для них была слишком велика.

Он был поражен.

— Но ты не велика, — стал он убеждать. — Ты как раз… нужного размера. Именно! И сложена на все сто. Я заметил, когда мы тащили рояль. Хорошие мускулы, для девушки, конечно. Особенно в ногах, а ведь там-то они и нужны!

Она вспыхнула.

— Брось, Джим!

— Нет. Честно.

— Еще вина?

— Давай. Себе тоже налей.

— Хорошо.

Удар грома потряс небеса, после паузы донесся грохот рушащихся стен.

— Еще небоскреб рухнул, — сказала Линда. — О чем мы говорили?

— Об играх, — подсказал Майо. — Извини, что говорю с набитым ртом.

— Да. Джим, а вы в своем Нью-Хэйвне играли в «урони платочек»? Линда напела: «Я шла, шла, шла, письмецо нашла. Не в картонке, не в ботинке, а в зелененькой корзинке…»

— Здорово! Ты классно поешь, — ее песня произвела на него впечатление.

— Да будет вам, сэр!

— Ну и буду. У тебя шикарный голосок. И не спорь со мной. Помолчи минутку. Мне надо кое-что обдумать, — он долго напряженно размышлял, допил вино и механически опрокинул второй стакан. Наконец, он объявил свое решение: — Тебе надо учиться музыке.

— До смерти этого хочу, Джим, ты ведь знаешь.