Мы не сводили глаз с окон — зеленых окон, окон в личные джунгли — там всюду топорщились растения. Я увидела ту самую бегонию — ее два больших фигурных листа были прижаты к стеклу, и мне вдруг показалось, что бегония смотрит на нас. Как будто догадалась, что мы задумали. У меня вдруг закружилась голова, и, наверное, я побледнела, потому что Витька наклонился ко мне и спросил:

— Ты чего?

Я хотела ответить, но тошнота прошла так же неожиданно, как и появилась, и я просто замотала головой и скосила глаза на Киру. Она сидела тихо, дыша ртом, и в ее глазах было возбуждение и веселье, холодное, как мокрая лягушка. Наверное, все мы так выглядели в тот момент. Возможно, если б у меня было больше времени и я бы еще раз как следует все обдумала… Но время кончилось — в среднем окне появился Ромка. Вернее, вначале я увидела его красно-черную футболку, а потом лицо, затерявшееся в полумраке комнаты — лицо с такими же холодными лягушками в глазах.

Он начал осторожно убирать цветы с подоконника и составлять их на пол. Пышные листья одни за другими ныряли вниз, всплескиваясь напоследок в воздухе, точно руки утопающего. Нам казалось, что он делает это страшно медленно, но мы не могли сказать ни слова, только тряслись от смеха, прижав к зубам кулаки.

Наконец Ромка убрал последний цветок и осторожно открыл окно. Высунулся и шепнул нам:

— Я с Леркой в соседней комнате. Телик смотрим. Ее предки придут через час. Давайте, только тихо!

Он ушел. Он свою часть работы выполнил. А Лешка, самый ловкий, осторожно залез в окно и начал передавать нам цветы — не все, конечно, а те, которые можно было унести без риска надорваться. Десять горшков.

До сих пор не могу понять, как мы их не разбили.