Нас разбирал смех, наши руки дрожали от смеха. Это была чуть ли не истерика. Сдерживаться было почти невозможно, хотелось бросить горшок к черту и хохотать, хохотать, пока не выйдет весь этот смех. Но мы все же держались — до тех пор, пока десятый горшок — с альпийской фиалкой — не перекочевал в наши руки. Тогда Лешка положил на подоконник записку, в которой говорилось, куда Лере следует прийти, когда и что будет, если она об этом кому-нибудь проболтается. Он вылез из окна, притворил его, спрыгнул, и мы пустились бежать, прижимая к груди горшки с цветами.

Мы бежали, и листья растений возмущенно трепались на ветру. За ними всю жизнь ухаживали. Они не привыкли к такому обращению. Мы бежали как стая хищников со своей добычей, и я чувствовала одновременно и восторг и страх. И еще у меня было странное и отвратительное ощущение, что мы только что совершили киднеппинг. Словно цветы были живыми. Словно они были чужими детьми.

Мне досталась традесканция в синем пластмассовом горшке — знаете, с такими листьями в зеленую и белую полоску. У нее было множество длинных стеблей, и эти стебли цеплялись и путались у меня в ногах, и несколько раз я чуть не упала. Мало того, что традесканция была тяжелая, как зараза, так она еще и словно пыталась ставить мне подножки! Я слышала, как сзади пыхтит Витька под тяжестью горшка с гибискусом. Впереди же мелькали длинные ноги Киры, бежавшей в обнимку с махровой геранью.

Расстояние от дома Леры до моего было совсем небольшим, но мне казалось, что мы бежали целый день. Время и расстояние — штуки загадочные — они могут растягиваться и сокращаться в зависимости от обстоятельств.

По счастливой, а может и несчастливой — это как посмотреть — случайности, в моем дворе было малолюдно. А у шестого подъезда и вовсе пусто. Обычно-то там на всех скамейках сидят бабки — бухтят целый день, как голуби на карнизах, развертывая длинный свиток припасенных сплетен. Один за другим мы ныряли в подъезд, словно суслики в нору, и тут бег прекращался. Подниматься по лестнице нужно было осторожно, тихо, иначе кто-нибудь да высунет свой нос из квартиры — народ у нас любопытный. Особенно опасным был третий этаж — там жила очень склочная старуха с не менее склочным пекинесом, толстым и облезлым от сладостей — он только и делал, что заливался истеричным лаем и норовил ухватить кого-нибудь за ноги.