И вот они шли и говорили о разных пустяках того студенческого года, о том, кто, где и как устроился в жизни, да кто кого и где в последний раз видел. Много Швец говорил, много и сумбурно, и оживление

его было неестественным, наигранным, через силу дающимся, и Аверин разглядел в Швеце неприкаянность какую-то и неухоженность и понял, что Швец чего-то хочет от него, Аверина, о чем-то попросить хочет, только не знает, как подступиться. И хоть и говорил Швец, что приехал сюда в командировку и решил встретиться - лестно, мол, пообщаться со знаменитостью, - Аверин был убежден, что Швец специально пересек треть страны ради встречи с ним, Авериным, не с бывшим однокурсником, а с создателем нашумевшего мнемовизора и - вот ведь какая удача! - бывшим однокурсником.

И Швец ведь тоже все это понимал, только никак не мог остановиться, прервать фальшивые: "А помнишь?..." - и сказать, наконец, главное.

Одному из них нужно было решиться. Они проходили мимо ресторана, и Швец замолчал, разглядывая неоновую вывеску, а потом робко предложил:

- Зайдем на полчасика?

Осунувшееся лицо его в мигающем голубом свете выглядело странно и безжизненно.

- Может, лучше ко мне? С женой познакомлю.

- Нет! - Швец поморщился. - На полчасика, а?

Аверин мысленно вздохнул и покорно начал подниматься по ступеням.

В ресторане было пустынно. Неподалеку от помоста с большим барабаном и частоколом микрофонных стоек одиноко потягивал пиво усатый толстяк, сбоку, у стены, тихо кофейничали за столиком две пожилые дамы.

Швец заказал было графинчик коньяка, но Аверин отрицательно покачал головой и Швец ограничился ста граммами. В ожидании закусок они молчали, неловко избегая встречаться глазами, и Аверин разглядывал мозаичное настенное панно, живописующее автоматизированный сбор зерновых, а Швец нервно водил по скатерти рукояткой вилки.