Наконец их обслужили, Аверин глотнул минеральной, Швец залпом осушил рюмку, выдохнул и приступил.

- В общем так, Коля. Без всяких там преамбул. Пусти меня к твоему аппарату. Вот так надо.

Он провел ладонью по горлу, демонстрируя, как именно ему надо, и Аверин внутренне расслабился и выпил еще минеральной, потому что слово, наконец, было сказано.

- Слушаю, Сережа. Давай, рассказывай.

Швец поднял рюмку, подержал и отставил, не глядя и не очень удачно, угодив в тарелку с салатом, положил ладони на стол и сосредоточился взглядом на солонке.

- В общем, мне нужен твой аппарат. Выручи давнего знакомого, дай попользоваться.

Аверин молчал и Швец перевел глаза на него. Взгляд был таким тоскливым, что Аверину стало не по себе.

- Причины нужны, Коля? Вот тебе причины. Исписался я, понимаешь? Давно уже. А у меня ведь больше ничего в жизни нет, ничего мне больше в жизни не надо и не хочется. Это страшно, Коля, действительно страшно... - Швец нашарил рюмку и выпил. - Сидишь за столом, курить уже не можешь, тошно, горько от курева, думаешь, думаешь, пишешь, перечитываешь, выбрасываешь... А ведь главное это было в жизни, понимаешь? Главное!

Швец оборвал себя, махнул рукой, обреченно обвел глазами пустой просторный зал.

- Исписался, понимаешь? До дна. А были хорошие вещи, да, хорошие, черт возьми! Не хвастаюсь, хвалили товарищи рецензенты и критики. Да и не в критиках дело. Сам их хорошими считал и считаю, творчество ведь было, и прыгал, и кричал в подражание великим: "Ай, да Швец-молодец! Ай, да молодец, сукин сын!" А теперь вот ничего...

- А я-то чем могу помочь?

- Как чем? Да чудом же века своим! Дай мне еще раз ту ночь прожить...