Белянчик, как всегда, серьезен и обстоятелен:

- Понимаешь, тогда, в детстве, мы что-то делать вместе могли, все трое – ну, там , играть и вообще…

- Да, сестренка, теперь у нас игры другие… – сумрачно обронил Юркая Тень. Ката на руке браслет-оберег крутила, который отец ей отдал. Теперь его и с Каты не снимешь, разве что сама кому отдать захочет… Только кто ж обереги отдает?..

- Так что мы теперь – толлько наливку пить да ругаться можем?

Юркая Тень захохотал вдруг, откинув голову, скаля белые зубы, глаза так и светятся:

- Почему ж, сестренка… Сможем и еще кой-чего, так ведь, небесный воин? Да не дуйся ты! А давай-ка мы тебя, сестренка, замуж выдадим, а? Да не бойся, воин небесный, по вашим обрядам все!

- Э, шустрый, а меня-то спросил? Может, я и не захочу еще!

- Да мы ж не за первого встречного, не за холопа какого… Ну, за князя вашего – хочешь? Небесный воин, за князя, а? Ну?

- Можно и за князя, - Белянчик глаза вскинул, теперь и он улыбается. – Если Ката согласится…

- Да куда ж она денется-то! Сестренка, а наливка у тебя осталась еще? А то кувшин пустой совсем…

И текла густая наливка, трещал огонь, а вьюга снаружи плясала на крыше, завывала, как по мертвым.

Плохо, когда и коня-то не поторопишь – устал конь проваливаться в рыхлый, почти по брюхо, липучий снег. Хороший конь, в самый раз для князя, только и сам князь устал…

А так хорошо поход начался, и назад поехали – тоже все хорошо было. Звенел под копытами окольчуженной конницы наст, голова старого Мечислава с красной, завивающейся на ветру бородой и с вытекшим глазом моталась на пике, скалила зубы на падающее к закату весеннее солнце. Скрипели тяжелые сани с добычей, и слева ехал Певец, рыжий и коренастый Мехай, а справа – Ульв-епископ, в лиловом весь. Он не отсюда сам, Ульв, по-нашему смешно говорит, как и все северяне, а только и князь над ним смеяться не даст… Да не очень-то и посмеешься: он не только умный, епископ-то епископ, а секирой махать умеет – залюбуешься… Строгий он, Ульв-епископ.