Он одобрительно хмыкнул:

– Ну, гляди.

Она глядела: на троицу мужиков, собравшихся за столиком под навесом возле мангала, на скучающую официантку в сером больничном халате, на зевающего в дверях летней кухни мужчину в поварском колпаке и брезентовом мясницком фартуке, на собак, чутко дремлющих возле мусорных баков, на выбирающегося из высокой кабины одетого в джинсу водителя, на дремлющую в «Жигулях» женщину, на голоногую простоволосую девчушку, прохаживающуюся среди машин.

Еще две-три такие же девчушки, наверняка, были сейчас внутри «Ромашки», жадно что-нибудь жевали, или просто сидели в углу, присматриваясь к заходящим внутрь водителям, ожидая, что кто-нибудь из них поманит одну за собой.

– Погоди, дочка… – Баба Маша догнала девчонку, пошла с ней рядом, не зная, с чего начать разговор, теряясь и смущаясь.

– Чего? – Жвачный пузырь лопнул на ярко накрашенных губах.

– Как звать-то тебя?

– Наташка. А что?

– Сколько лет-то тебе?

– А тебе, бабуль, какое дело? Воспитывать станешь? Не надо. Иди лучше себе, куда шла.

– Так к тебе я и шла, – заторопилась баба Маша. Она суетливо достала из кармана приготовленную на такой случай «Школьную» конфету, протянула девчонке, чувствуя себя страшно неловко. – На вот, возьми. И послушай меня, старую, что сказать хочу…

Девчонка с сомнением посмотрела на конфету. Взяла. Развернула. Сунула в рот:

– Ну и?..

– Ты ведь, это… С мужиками… за деньги… Да?

– Бывает и не за деньги. Жизнь такая. А что?

– Ты на-ко вот, погляди… – Золотой крестик с зеленым камушком в серединке блеснул на иссушенной, почти чёрной ладони. – Золото, настоящее, старинное. И изумруд. До революции еще сделано… В городе за такую вещь, знаешь, сколько дадут?

В глазах девчонки блеснул интерес.

– Сколько?

– Десять тыщ! – назвала баба Маша первую пришедшую в голову цифру. И тут же испугалась, что не поверит девчонка в такую сказочную сумму. – Десять тыщ. Если поторговаться. Настоящее золото, поповское, старое! И камушек еще. Десять тыщ, точно говорю, никак не меньше.