А он: «Привет-привет-привет, мужики-старики-отцы-ребята! Читал то и читал се, и еще пятое-десятое-тридцать четвертое. „То“ — вроде мура, а „се“ — здорово, мне понравилось. Слышал-слышал-слышал. Многое правда, а насчет Луангпрабанга — враки, там все наоборот и даже лучше. Статью читал, похоже, что написал ее даже не — тс-с-с! — Ракакашкин, а чуть ли не… ну, вы понимаете! Между строк там целая вторая статья, а между строк той второй статьи — целая история…»

Так Игоряша-второй с первых же минут вошел в наш круг. Но вот любопытно — никто не помнит, когда они были, эти первые минуты. Год назад? Два года? Словно в памяти какой-то кусок вычеркнули, а вместо него вписали приказ: «Не удивляться!» Не удивляться появлению Игоряши, его облику, исчезновениям, его в высшей степени потрясающим рассказам, его дорогим сигаретам, которую мы курили одну за другой, а запас их не иссякал… Нет, ничего не вызывало у нас изумления. Вот только одно — лицо Игоряши всегда казалось смутно знакомым. Ничем не привлекательное лицо, заурядное даже таких сотнями встречаешь каждый день на улице. Лишь потом, когда мы собрали по кусочкам историю Игоряши и многое прояснилось, когда в памяти все оборванные ниточки связались в узелки и вернулась способность удивляться, — лишь потом поняли мы, почему так до боли был знаком нам Игоряша-второй.

Казалось бы, все складывалось просто и ясно. Мы собирались тесным кружком близких людей и обсуждали лишь те проблемы, которые жизненно волновали каждого из нас. Присутствовал Игоряша, у которого вовсе не было проблем, и это успокаивало: значит, такое возможно, значит, есть люди, которым можно завидовать теплой тихой завистью.

Мы были начинающими писателями — кроме, конечно, Игоряши, который каким-то образом и здесь преуспел больше других: показывал свои книги, надписывал автографы, но — странно — книги не дарил: то ли он забывал вручить, то ли мы — взять.