Вдруг в памяти всплыло — Сыпчугур… Сып-чу-гур-р… Будто голой пяткой по куче битого промерзшего стекла… Так назывался поселок на реке Оленгуй, километрах в ста от Читы. Память включилась почему-то на заме, в которую Павлу исполнилось восемь лет, столько же, сколько теперь Денису. Холод… Пронизывающий холод… Какой-то неживой, будто химический, холод жидкого азота, или аргона… Инертный, мертвый холод… Вот это помнилось Павлу лучше всего. Белая долина реки, белые сопки и голубоватый Оленгуй, уползающий за сопки. Постоянные ветры сдували снег со льда, и он сверкал под ледяным солнцем, будто лежал тут вечно в виде ледяной ленты, будто никогда и не играл прозрачными струями под горячим солнцем…

Сып-чу-гур-р… Будто промерзшее стальное полотно пилы по промерзшему телу листвяжного бревна… И — розовые опилки из-под зубьев, будто крошки пропитанного кровью снега…

Даже летом холод будто и не уходил никуда, просто, прятался в синих тенях между домами и бараками, в ледяной воде Сыпчугурки. По утрам и вечерам холод прибирал до костей, но днем солнце кололо, жгло горячими острыми лучами, будто раскаленными стеклянными иглами. Даже полыхающий в мае по склонам сопок багульник не создавал ощущения прихода тепла. Или, это только сейчас кажется Павлу, издалека? Тогда, с чего бы это?

Сыпчугур… Вероятно, это слово что-то значило на бурятском языке — Павел не знал. Но в то время его это и не интересовало. Сыпчугур — и ладно… Просто, название села, устроившегося в обширной излучине реки Оленгуй. Излучину замыкали крутые сопки, из узкого распадка меж которыми, выбегал ручей под названием Сыпчугурка.