Обряд окончательно очухался и развел руки ладонями вперед:

- Я не понял, Володь, не по делу это... За что?

- Да! - выпалил задиристо тщедушный Колька Кривой, не переставая придерживать Обрядову башку. Обряд подпер подбородок кулаком и обиженно выставил вперед нижнюю челюсть.

- Ты это... С Дурындой будешь дело иметь! Дурынде я все скажу. И Марату. Пойдем, Вань.

Дядя Ваня поднялся с пола, Коля Кривой перехватил руки и взял Обряда за уши сзади, и странная прцессия тихонько поковыляла вниз по лестнице.

Калмык, отказываясь верить своим глазам, вцепился в перила и проводил их обезумевшим взором. Когда шарканье подошв в подъезде затихло, он обессиленно прислонился к стене. Только Дурынды с Маратом мне здесь еще не хватало, с каким-то тупым равнодушием подумал он. А потом устало свесил руки и заплетающимся шагом вошел в квартиру.

В следующие три дня его взяли в форменную осаду. Уроды с утра до вечера торчали у помойки, базарили, иногда деловито уходили куда-то и возвращались с бутылкой. Обряд все подправлял палку, торчавшую у него из-за пазухи и подпиравшую подбородок, основательный дядя Ваня разливал и с осуждением поглядывал на окно Калмыка.

Калмык из дома не выходил, сказавшись больным. Он сидел в кресле и думал. И дремал. Они теперь приходили к нему каждую ночь, и трезвонили в дверь, и бубнили что-то обиженно-виноватое, клоуны гребаные, а Калмык им не открывал и стоял в темной прихожей, и слушал. Часами. Что самое удивительное, ни Ирка, ни девчонки от этого бедлама не просыпались. Или спали они так крепко, или - и что-то в Калмыке знало наверняка - все это делалось только для него. По его грешную душу пришли эти куклы, и прежде чем забрать свое, измываются почем зря. "У нас - индивидуальный подход к каждому клиенту!" - пришла на ум дурацкая рекламная фраза.