Горелов неопределенно повел плечами. – Не знаю. В приказе об этом ничего. Будем надеяться…

В восемь утра радиоточка сообщила, что в полдень по радио будет передано важное сообщение. В дальнейшем эта информация повторялась каждые полчаса. В назначенный срок все в убежище сидели как на иголках, уставившись на репродуктор.

Услышав знакомый голос, начавший выступление со вполне ожидаемого "Братья и сестры…", Николай Иванович от переживаний впал в эйфорию, переходящую в прострацию. И фактически прослушал начало, где говорилось о "вероломном нападении". Сталин же продолжал говорить: "… Кроме нападения на наши границы и бомбардировки наших городов, враг нанес еще один предательский удар. По столице Советского Союза городу Москва было применено новое оружие огромной разрушительной силы. В Москве серьезные разрушения, погибли десятки, если не сотни тысяч мирных граждан. Мы понимаем, для чего это было сделано. Враг надеется нас запугать. Враг уверен, что только он обладает таким оружием и поэтому сможет диктовать нам любые условия. Враг мог бы устроить демонстрацию мощи своего оружия на каком-нибудь пустынном острове, с приглашением наблюдателей и корреспондентов из нейтральных стран. Но он это не сделал. Враг мог нанести удар по одной из наших военных баз или иных подобных объектов. Но он этого не сделал. Он нанес удар по мирно спящему городу. Он нанес удар с тем расчетом, чтобы убить как можно больше наших людей, чтобы разрушить как можно больше культурных и исторических ценностей, вызывающих законную гордость нашего народа. Это называется просто – государственный терроризм! Это было сделано для того, чтобы лишить нас воли к сопротивлению.

Но враг просчитался. Советский Союз тоже обладает таким оружием, и прошедшей ночью враг в этом убедился.

Возможно, кто-то потом скажет, что наш ответ был несоразмерным. Возможно, кто-то скажет, что мы должны были нанести один единственный ответный удар по Берлину. Возможно. Но тогда враг мог бы ударить по Ленинграду, ударить по Киеву…