Дно прошуршало по песку, лодка накренилась. Замёрзший Фарел тяжело вывалился в мелкую воду.

Холодом плеснуло прямо в сердце.

Отец стоит на берегу, а вон и мать. Кё Хораса опирается на кривую палку, глубоко ушедшую в песок. Там Горей и Родка - вернулись раньше него. Фарел обернулся к морю: вдалеке покачивались на волнах раз, два... все четыре оставшиеся лодки.

Благодарение Ашу, на этот раз вернулись все.

Отец жестко ткнул в плечо:

– Мужчина.

Сквозь близкие слезы улыбалась мать.

А там, в стороне, неужели Найра? А ведь точно: прячет глаза, корзина с рыбой в руках. Горячая волна прихлынула к щекам, растеклась по телу. Пришла все-таки.

Они давно уже не разговаривали. Кажется, целую жизнь.

Что с того, что Фарел за десять весен четырежды собирал умоломку? Что ходил на отцовской лодке и помогал тянуть здоровенного тенца. Что с того, что выловленная оккула чиркнула по его груди шершавым хвостом, едва не отправив за борт, и оставила на память неровный шрам.

Чудилось: чем больше из кожи лезет Фарел, тем пуще сторонится его Найра, смотрит мимо и брови хмурит. И наоборот, стоило не получиться головоломке, Найра словно ласковее становилась.

Чудилось ли?

Прошлым летом он застал её возле Ашевой башни: Найра как раз забрала горшок с орнаментом и седую беранью шкуру. Оккеан шумел и терзал берег, вгрызаясь в песок, переворачивая камни.

– Найра, постой!

Остановилась, глянула испуганно и отвела глаза.

– Послушай, Найра, - воздух был горячим и липким, язык с трудом ворочался во рту, - хочешь, я привезу тебе оккульих зубов, когда мы снова пойдём за рыбой?

Она обхватила обеими руками горшок, словно спряталась за ним от Фарела.

– Или хочешь, я поймаю тебе рыбу-радугу? Может быть, если её высушить, ты сможешь...

– Я вообще не хочу, чтобы ты уходил в оккеан, - прошептала она еле слышно.