Найра Фарела за руку схватила, пальцы ледяные. Кто-то в углу всхлипывает тихонько. Журчит, бормочет голос старой кё, а будто бы и не она рассказывает, а сам Фарел битву эту великую видит. Будто и не огонь в очаге горит, а сверкает молниями хуров глаз. И плачет, плачет в углу белая водра кё, печалится об Аше.

"Чувствует Аш, недолго ему жить осталось, некому будет без него людей защитить. Взмахнул он рукой, и застыло все, и Хур застыл. Заторопился Аш, схватил чудесный нож, что в любой камень, как в песок, входит, вырезал Аш умоломку и спрятал ее в башне на берегу моря. Поселил Аш в ту умоломку самое сердце оккеана. Погонит Хур волну на берег, встанет вода до звезд, но только сложит кто умоломку, и утихнет море, уйдет волна.

Только спрятал Аш умоломку в башню, ударил его Хур и убил. Вырвал он сердце Аша и бросил в оккеан. А сердце не утонуло, за край мира провалилось и на небо улетело. Стало у мира два солнца: глаз Аша днем светит, жарко греет. Сердце Аша через ночь на небо поднимается, чтобы лодки в оккеане не заблудились, чтобы всегда назад возвращались.

А умоломка так и осталась в башне. Каждый год Хур волну на берег гонит, каждый год дети умоломку собирают. Соберут умоломку, уйдет вода, не тронет людей. Коли не соберут, все порушит, унесет в море."

Замолчала кё, засмотрелась на языки огня.

– А как же детский бог, кё Хораса? - не выдержал Фарел.

Прищурилась старуха, улыбнулась мимолетно.

– А детский бог меж других малых богов и вовсе крохотным был. Бросился он было на Хура, да в траве запутался, так на берегу и остался. А как погибель Ашу пришла, загоревал детский бог, заплакал, да весь в слезы и ушел. Стало его не видно, не слышно. Поселился детский бог в той умоломке, что Аш вырезал. И если обратится к нему дитя, он откликнется и поможет. Дождь позовет, мороз прогонит, рыбу приманит к лодке, охотников от когтей берса убережет.