Обернулся на звук Рэй, дрогнули черные ресницы, упал камнепадом вздох, поднялся юноша на ноги, не удержавшись в холодном и наносном равнодушии. В презрительном высокомерии. Вскочил, словно выстрелила пружина. Стоял, не скрывая ни волнения, ни острой нежданной радости, заставивших ярко, так ярко сиять глаза!.

Тянулся миг — то ли год, то ли вечность.

Усмехнуться б, как раньше — иронично и криво, каркнуть что-то, придя на помощь мальчишке, помогая спрятать чувства, вздернуть иронично бровь. И нужно было, да не смог, глядя, как меняются лица, словно коснулся их, обоих луч света.

Куда делись все привитые мальчишке манеры высокорожденного? Испарилась холодная надменность, утекла утренним туманом. Равнодушие? Его и не было. И ни шелка, ни драгоценности не обманут самый рассеянный взгляд. Как не обманет сияние золота. Видел бы сейчас хоть один Властитель Рейнара — ни за что б не упустил этого знания, этой силы, этой власти над чужой душой.

Сжать пальцы в кулак, вгоняя ногти в плоть. Зависть! Глодала сердце зависть, чужому счастью, чужому горю, чужой любви. Но не из-за того стоял на дороге. И отрадой было сердцу удивление Хэлдара, изумленный его взгляд.

Куда делся угловатый, нескладный, неуверенный в собственных силах подросток? Куда делась слабость? Нет, в расправившем крылья птенце не узнать заклеванной птахи. Куда делась хрупкая болезненная утонченность? Ушло, минуло, словно водой унесло. Не узнать Рейнара.

Сколько было бессонных ночей и бесед? Скольких врачевателей видели за это время стены дома? А ведь и сам потерял тому счет. Только расправились плечи юноши, перестала гнуться к земле голова. От неровной походки осталась легкая хромота, чуть заметная, не бросающаяся в глаза. Из затравленного зверька вырос роскошный хищник.

Темные волосы сдержанно мерцают, словно шелк, бледна кожа, но в этом контрасте свой, особый шарм. И как глубокие, безбрежные очи мальчишки сияют булыжники изумрудов диадемы, с плеч струится темно-зеленый, почти черный шелк, а исковерканные пальцы спрятаны под золотые наперстья.