Он показал жестом, что нужно уходить. Господи, как же он будет объясняться? Он не знает ладино, а евреи Испании не говорили на иврите в быту, это был язык Торы, молитв. Барак, ты не можешь меня так бросить, воззвал Рубинов, пожелав, чтобы мысль его отправилась вспять во времени и настигла друга, где бы и когда он ни был. Он хотел воззвать и к Творцу, в которого не верил, но не знал — как. И зачем — тоже не знал.

На его часах было девять, когда они спустились к первым городским кварталам. Рубинов вел Хаима за руку, а тот держал за руку жену и тащил на плече оба мешка, и с этой своей ношей выглядел просто нелепо. Рубинов думал, что новые олим насмерть перепугаются, когда увидят автомобиль, но, видимо, предварительная обработка, которой их подверг Барак, включала также информацию о технике двадцать первого века. А может, состояние шока, в котором пребывали Хаим с Рахелью, загнало в глубину все естественные реакции, и тогда — пройдет время — они могут просто сойти с ума.

Куда же с ними? В Сохнут? В министерство абсорбции? Домой?

Рахель неожиданно остановилась, и Рубинов, отпустив руку Хаима, едва успел подхватить женщину, чтобы она не ударилась головой об острый угол тумбы почтового ящика.

Что было потом, он помнил плохо. В конце концов, есть пределы человеческому напряжению. Надо сказать, что Рубинов мог бы быть и повыносливее. Но это мое личное мнение, вы можете с ним и не согласиться.

Рубинов утверждал, что никогда больше не видел ни Хаима, ни Рахель. Нервный срыв оказался весьма глубоким. Я мог не поверить словам Савелия, но передо мной выписка из его медицинской карты. Он действительно две недели находился в состоянии комы. Подозревали инфекционный менингит, но диагноз не подтвердился. Думаю, что признаки были чисто внешними. Думаю — это, повторяю, лишь моя версия, — что Рубинов пытался там, на склоне горы Кармель, вернуть Хаима с Рахелью домой, в XIV век, на том и надорвался. Сам он этого не помнил. Во всяком случае, во время нашей единственной беседы, когда я осторожными намеками пытался подвести его к этой мысли, он никак не реагировал на мои усилия.