Вечерами он презирал себя. Он прекрасно понимал, чего он требовал от Хелен, догадывался, как сильно она должна была любить его, если день за днем шла на такое. Эта спешка, это унижение, которые предназначались вовсе не ей. Ночами он решал все исправить, начать баловать ее, исполнять любое ее желание. И на следующий день его снова обуревали звериные инстинкты.

Он никому не мог бы этого объяснить, это была какая-то болезнь. Более глубокая причина заключалась, наверное, в том, что в этом тихом, забытом углу котельной он был мужчиной больше, чем где-нибудь еще. Даже за своим письменным столом в бюро отдела кадров, где от него как-никак ожидали полновесных решений и где он такие решения принимал, он не обладал такой властью, не наслаждался такой покорностью.

А дома, под боком у Нины, он и без того был только Гарри. Валерьянка и филе цыплячьей грудки, черные кружевные трусики и зеленая банка с кремом, которая вечер за вечером убедительно возвращала его к действительности.

Были мгновения перед телевизором, когда он ненавидел Нину больше, чем сам считал себя на это способным. Мгновения, когда он представлял, как берет ее руками за шею, и давит, давит, только чтобы хоть раз увидеть ее сломленной и беспомощной. В такие моменты он вполне осознавал, что ему следует, наконец, расставить все по своим местам, если он не хотел, чтобы дело дошло до катастрофы.

По дороге домой он сотни раз подбирал нужные слова, которыми как можно осторожнее преподнесет Нине всю правду. И едва только она выходила к нему, такая ухоженная и самоуверенная, такая спокойная и невозмутимая, как все подготовленные слова застревали у него в горле.

Это произошло одним вечером в июне. Постоянно мучавшие Гарри угрызения совести по отношению к Хелен заставили его один раз в виде исключения последовать за ней в ее квартиру. К его удивлению, испытал он там почти все то же самое, что уже испытывал в машине или в подвале. Вытянувшись на кровати, Хелен была самим воплощением соблазна. Когда он собрался уходить, она слегка расплакалась. Но тут же попросила у него прощения.