Камилл был мертв. Нелепо вывернутая рука тянулась к стене тумана, поднимающейся над невысокой каменистой грядой. Шлем его сбился на сторону, и на голом черепе, над виском, словно крохотные метеоритные кратеры, темнели гнезда разъемов.

Шейла уже не пыталась ему помочь, она просто сидела. обхватив колени руками, с мертвьм сердцем и неподвижным взглядом.

Далеко, в полукилометре к югу, ее ждал оставленный "крот". Надо было возвращаться к нему, выходить на связь со Столицей; там "Стрела", друзья, там Горбовский, они должны ей помочь, прилететь, забрать отсюда, спасти.

Но что-то ее держало. Не это мертвое тело, бывшее еще недавно живым. Какая-то неуютная мысль, слабая, как голос того ребенка, пришедший из эфирных глубин. Надо было ее понять, надо было придать ей форму, она знала, что сейчас это самое главное, иначе жизнь ее не стоила ничего, не стоила даже смерти, которая глядит в упор на нее неподвижными глазами Камилла.

- Нет, - прошептала Шейла и не узнала своего голоса.

Белая волнистая нить потянулась к ней из тумана. Она искрилась каплями света, это было весело и не страшно, и Шейла протянула к ней руку, улыбнулась и закрыла глаза.

Тепло, мягкое и живое, коснулось ее ладони, медленно растеклось по коже, ласково спеленало тело.

И сразу мир раздвинулся в стороны, она почувствовала, как растет вместе с ним, сливается с каждым атомом, с каждым сердцем, с каждым мигом этой бесконечной вселенной.

Потом она увидела солнце. Солнце было рыжее и большое.

- Женя, - сказала она, - прости меня, я тебя люблю.

13

Я устал.

Я тону в своем "Возвращенном Рае", как краулер в марсианской каверне.

Краулеры, каверны - сказка моего детства. Уже нет ни тех ни других. Марс частично терраформирован, в кавернах разводят карпов, можно дышать без маски и не бояться, что справа из-за бархана на тебя набросится летающая пиявка.