Анна не удивлялась. Он порой что-то такое говорил, в самые неожиданные моменты. Тезисы какие-то, обрывки. Никогда этих мыслей не развивал потом и, если спрашивали, всегда сердито смущался, что опять говорил вслух. Не так со стихами - там казалось, что он стенографирует чтение в соседней комнате, прислушивается к звучащему голосу.

- Сегодня Иван Аркадьич заходил. Пугал меня, - пожаловалась Анна. - Опять.

После смерти жены и гибели плодов исследований за тридцать лет профессор Митрофанов слегка подвинулся рассудком. Пророчил жуткое, легко начинал плакать.

- Говорил, на Большой Охте бешеная собака покусала человек тридцать, и других собак. А вакцины антирабической ни в одном госпитале нет...

- Глупости, - поморщился Владимир. - Глупости и вранье. Какое бешенство? Собак на Большой Охте всех давно съели.

Анна, подставив кулак под подбородок, смотрела, как он ест - размеренно, методично разжевывая каждую ложку каши. Овсянки был еще целый мешок. Она знала - закончится этот, Владимир принесет другой. Так всегда было. Нет, не всегда... Впрочем, семь лет назад, когда отцовский студент впервые появился в этом доме, он все равно казался ужасно взрослым и всемогущим. Не только ведь студент, но и лаборант. Цепочку починит, как настоящий ювелир, даже лучше. Задачу объяснит быстрее отца - терпеливей потому что. Тощим мальчишкой в вытертом мундире с чужого плеча она его смогла увидеть только теперь, разыскав старые фотографии. Только не верила им, как не верила, что голенастая нелепая девочка с косичками - она сама.

Потом был май, и в Москве свергли и убили Государя, но Анне не было до того дела - умирал отец. Умирал быстро, но тяжело: скоротечная форма цирроза печени, проклятие многих, выживших после желтухи, и в больнице не нашлось никаких нужных лекарств, даже витаминов, а врачи бесстыже говорили: "Только зря переводить!". Она не умела, не знала как добыть, купить или выменять на черном рынке. Тогда это еще делали тайком, украдкой, словно что-то постыдное. Не умела, а учиться было поздно.