Отец велел дать телеграмму в Москву. Смысла в этом не было никакого, в столице бурлило вооруженное восстание, почтовые отправления терялись - но через четыре дня приехал Владимир. Злой, небритый, почерневший от усталости, кажется, раненый - но с упаковкой армейского амидона, о котором в Петербурге уже забыли навсегда. Договорился с врачами. Анна никогда не спрашивала, чем он их купил. Безболезненный уход был роскошью уже тогда.

После похорон она слегла с горячкой: усталость, сиротство накинулись, почуяв беззащитность Анны. За пять лет от семьи никого не осталось. Бабушка и сестра умерли от желтухи, мать - от пневмонии, брат погиб на фронте, мужа сестры убили, заподозрив в нем переносчика заразы. Анна осталась вдвоем с отцом. На год. Казалось, жизнь налаживается, не будет больше лупить по Павловским. Потом пришел май. А двадцать второго мая вернулся из Москвы Владимир.

Анна собрала тарелки, вернулась с чайником. Воду теперь лишний раз не грели, чтобы не тратить керосин. Горячий эрзац-кофе, чистый цикорий, к ужину - и до утра все. Владимир поймал ее за талию, когда Анна расставляла чашки, хозяйским жестом потрепал по боку, по груди. Сердце стукнулось о ребра, кипяток едва не полился мимо.

- Ты наконец-то поправилась. - Кажется, это был комплимент.

- С тобой поправишься, - посмеялась.

Подумала - сказать, не сказать. Решила пока подождать.

21 декабря.

"Не просыпаться в Петербурге..."

Снилась война. Не бой, а передышка. Снилась масляная, радужная вода, искры от электрических "занавесок", тяжелый гул сверху. Других звуков не было. И ощущение гнилой, расползающейся ткани под руками. Пока дрались, пока собирались и чинились на переформировании, оно отпускало.