Вайолет сделала большие глаза - нечто невообразимое, когда речь шла о её глазищах - и они обе покатились от свободного, искристо-яркого смеха.

* * *

- Она приедет сюда, - словно забивая каждое слово тяжелым молотом, произнес Филеас Филип Корвуд.

- Сюда? - Колин посмотрел вокруг удивленно-критическим взглядом.

Неровные бревенчатые стены хижины, освещенной оплывающим сальным светильником, казалось, сходились наверху. Дощатый стол и два табурета были сколочены даже нарочито грубо. Чужеродным пятном темнел на стене плоский японский телевизор. Помещение было настолько маленькое, что фигура невысокого коренастого Корвуда, массивным торсом нависающая над столом, казалась прямо-таки огромной.

Колин стоял в треснувшей деревянной шайке, и по его синеватому, покрытому пупырышками телу стекали ручейки ледяной воды.

- Помнишь, как мы начинали? - вдруг спросил Корвуд.

- Да, Фил, - Колин спрятал вздох за наброшенным на плечи махровым полотенцем.

Они начинали молодыми, безвестными живописцами. Еще не зная, что через несколько лет оба навсегда изменят живописи: Фил - с кинорежиссурой, а сам Колин - с музыкой и неотъемлемым от неё учением о гармонии тела, мыслей и эмоций. Да, было...

Он помнил полуподвальное помещение студии, пыльный гипсовый конус с отбитым кончиком, совсем юную натурщицу, которая приветливо улыбалась - но не ему, а Филу. Все всегда доставалось Филу. Невозможная, как выигрышный билет в лотерею, удача, потом слава, немыслимое богатство... А Фил - иногда он отшвыривал все это, как попавший под ноги камень. А иногда - ему было мало, и этого Колин тоже не мог понять. Не мог, но старался. Он всю жизнь старался сделать что-то для Фила, для единственного друга...

- Бери карандаш и пиши выпрямляясь, скомандовал Корвуд. - "С тех пор, как увидел вас, не могу думать ни о ком другом... Пленен вашей красотой... Единственная мечта моей жизни - написать ваш портрет... Жду вас с надеждой и страхом не дождаться никогда..." Подпишись.