- прошептал Павел Иванович, не сводя синих, как у утопленника, глаз со сверкающей жидкости. Платон завозился на маленьком для него сиденье, закряхтел, поводя брюхом, как бы перестраивая кишки для лучшего принятия угощения. Генка же "Есенин", зажмурясь, жевал пухлыми ртом, сочиняя, надо полагать, что-нибудь сответствующее случаю. Но не успел, ибо Френсис объявил тост:

- За свободную, демократишн Ро'ссию... з любовю! О кей?

- Ес!.. - хором ответили гости и выпили. И уставились на пустые стаканы. Но, понимая, что все же нужна пауза для приличия, стали подталкивать друг друга локтями - мол, давай, говори.

Френсис, улыбаясь широкой, доброжелательной улыбкой, ждал. Сам он рассказывать на русском, видимо, затруднился бы, но, судя по всему, чужую речь уже понимал.

- Да-а, богатая у нас земля, - заговорил Платон громко и короткими фразами. - Леса, поля, горы. Золото, соболь, рыба.

- О, - закивал иностранец. - Красота болшая.

- Еще бы. И у нас уже тоже это ... свобода. Выбираем. Губернаторы есть. Фермеры.

- Но нар-роду нашему палец в р-рот не клади! - как бы проснулся Павел Иванович, затрепетав, как былинка, желая что-то еще сказать, но не хватило заряда - умолк, уронив плешивую с белыми крылышками над ушами голову.

Генка "Есенин", горестно и сильно вздыхая, хрустел луком.

Он готов был, наконец, произнести высокое слово, и стоило Платону лишь покоситься в его сторону, как Генка зажмурился и малоразборчиво залопотал:

- Ты жива еще, моя старуха? Только я давно уже не жив. Сам себе от скуки даю в ухо, складываю медь в презерватив... Мне бы только выпить, дорогая... сжечь бы душу всю до дна... Никакая родина другая, даже Англия мне не нужна.

Френсис наморщился, видимо, постигая смысл виршей Генки. И осторожно спросил:

- Но почему ви пьете? - он показал пальцем на мешки под генкиными глазами.