Стёпка Киреев допил чай и меланхолично грыз край стакана. Но не авторитет участкового, изрядно пошатнувшийся после обморока, беспокоил его (к авторитету Стёпка относился вполне философски, да и кто бы, скажите, не упал), а чертовщина, творящаяся за стенами отделения.

А она, зараза, продолжала твориться.

На площади у станции подрались два макошинских района: Погорелово и новостройки. В самом факте драки ничего примечательного не было: Стёпка сам по молодости участвовал в махалове заречных и фабричных, но обычно дело заканчивалась синяками и разбитыми носами. И вот тебе: пятнадцать переломов, две черепно-мозговые, одно прокушенное ухо - тоже мне, тайсоны доморощенные! Да и масштабы нынешнего побоища впечатляли; по уверениям очевидцев, бойцов на площади собралось сотни три.

Ну, делаем поправку на испуг - пусть сотня. Это среди бела дня-то!

Да ещё и этот непонятный субъект.

Ни одна из сторон его не знала: каждая посчитала противником. Тип в долгу не остался, и, как уверяли, молотил кулаками всех подряд, причём бил остервенело, едва не насмерть. "Отмороженный какой-то", - пожимали плечами драчуны, - "Ужом вертелся, как в фильме про китайцев. Но бил по-русски, ногами не махал." Загадочный клич - "Аргетламх!" - запомнили многие, ибо каждый возглас сопровождался ударом.

Но что ставило Стёпку в окончательный тупик - это серебряная рука.

"В железной перчатке чувак был", "н-ну... рука у него такая... вот как бы алюминевой краской намазанная", "блестящая такая хреновина - как шарахнет по зубам!", "чисто терминатор, я тебе говорю: грабка на шарнирах". А рецидивист Харюшкин весомо сказал: "Серебряная, зуб даю. Я ему на руке повис, точно - серебро".

Харюшкину можно было верить: он специализировался на кражах серебряного антиквариата.