Не успела я рассмотреть закулисье, как ввязалась в эту историю с подложным призраком жены Мити Орецкого. Напрасно Борис Юрьев подчеркивал сексуальную ориентацию танцовщика. Моя подруга, ярая феминистка на уровне стирать — не стирать мужу носки, делит натуралов на две категории: тех, кому до лампочки постельные дела мужчины, «лишь бы человек был хороший», и тех, кто возмущается, если не как у них. Юлька бьется об заклад, что первые о геях не думают вовсе, а в случае домогательств действуют по фольклорному принципу: «В лесу раздавался топор дровосека, он тем топором отгонял гомосека». Со вторыми сложнее. Они, мол, непроявившиеся насильники, поэтому страшатся оказаться на месте жертв и страхуются громким осуждением. Не знаю, как там в действительности, но повод посмеяться над Борисом, презирающим «педиков», давало.

Покинув уборную Мити, я не стала нервировать балерин расспросами о призраке. Тем более что шутницей могла быть любая из них. Я почаевничала у гримеров и костюмеров. Много интересного записала на диктофон об их своеобразной работе и разочаровалась, услышав, что никто из артисток не брал длинного балахона с капюшоном и не заказывал грима по образцу — со старой фотографии. Одна пожилая женщина всплеснула пухлыми ручками:

— Ниночка на фото! Димы Орецкого покойная супруга.

— Какая она была? — спросила я.

— Ранимая. Наша тогдашняя прима ее изводила. Другая бы плюнула, а Нина…

— Так она не из-за мужа бросилась с балкона? — высказала я предположение.

— Из-за всего и из-за всех.

Вот это да! Я собралась продолжить разговор, но вокруг зашептались, забегали, принялись прикладываться к валерьянке, Они пытались сохранить от журналистки тайну и, естественно, через несколько минут прорвалось: небось Орецкий из ревности застрелил «своего Вадима» и «чужую Елену».

Я ринулась к Орецкому и едва не наткнулась на Юрьева. Мое присутствие могло подвигнуть лейтенанта на неадекватные действия.