В общем, я сочла за благо убраться.
Весь следующий день возилась по хозяйству, а вечером накормила Измайлова и облачилась в вечернее платье.
— После ужина твоя голая спина очень волнует, — признался полковник.
Я даже не взбунтовалась против сравнения котлеты со спиной — настолько была поглощена мыслями о привидениях. Митю кто-то готовил в убийцы. Пьяный чокающийся парень носится за зыбкой фигурой, которую никто не встречал, налетает на коллег, тяжело дышит, хрипит, шарахается. Потом не выдерживает напряжения и пускает в ход оружие. И ведь будет морочить головы психиатрам россказнями о «женщине в белом». Еще и невменяемым признают, запрут в психушку. Я бы похоже рассуждала, если бы не видела причину его смятения. И причина эта на мой выход в коридор следом за Орецким не рассчитывала, хотела остаться галлюцинацией.
Тогда в театре, на спектакле, мне чудилось, что истина близка. Чего такого могла начитаться или насмотреться ушлая дамочка? Меня в пристрастии к детективам ей все равно не переплюнуть. Я решила пролистать свою библиотеку, найти сюжеты с якобы нечистой силой и прикинуть, кому выгодно подставлять Орецкого. В том, что на него сваливали вину, я не сомневалась. А это кое-что значило. Преступление было неидеальным. Преступник боялся быстрого разоблачения. Иначе зачем ему Митины неприятности?
Танцевал Орецкий изумительно. Иногда рождалось впечатление, будто на сцене он один. В нем были органичные надлом и отчаяние, вряд ли поставленные хореографом. Я испытывала неловкость от необходимости аплодировать пластическому выражению настоящего горя — но удержаться не могла. Юрьев из вредности буркнул: