Габровский уселся в кресло, протянул руку к шкафчику доставки, набрал шифр. Через полминуты звякнул звонок. Он вынул из шкафчика бутылку и два бокала.

— Что это? — Она первая нарушила молчание.

— Вино. — Чуть приметная улыбка скользнула по его лицу. — Сухое виноградное вино. И не смотри так на меня. Пей. Это не неприятно, а в такую жару даже полезно.

И, видя, что она колеблется, добавил:

— Пей, не бойся.

— Откуда здесь вино? — неуверенно беря бокал, пробормотала она.

— С Земли, судя по этикетке. — Он пригубил и смотрел, как она с опаской отпила из бокала.

Пока Габровский возился у пульта информатора, готовя запись, Вера пролистала инструкцию линии доставки. Шифра вина там не было. Вообще вина не было в длинном — пятьсот наименований — перечне.

Вино вообще-то не числилось в списке запрещенных к применению продуктов. Просто пить его не было принято, как не принято было курить. Все это настолько вошло в кровь Веры, что сейчас поведение Габровского вызвало недоумение и легкое любопытство.

Она по-новому взглянула на него. А он тем временем закончил приготовления и нетерпеливо повернулся к ней:

— Смотри. Вот аэрофотокарта района гибели «Консулы».

Тон его был деловым. Он оказался первым, не считая комиссии по расследованию катастрофы, кто прямо и открыто заговорил об аварии. И впервые напоминание о несчастье не вызвало у нее привычного уже чувства отчаяния. Подумав об этом, она отвлеклась на минуту, и ей пришлось внимательно вслушаться, чтобы поймать суть разговора. А Габровский продолжал все так же сухо и размеренно, как автомат:

— Таким образом, получается, что ты не могла спастись, даже если бы у вас с Крисом на пути не разлилось горючее. Корабль взорвался раньше, чем вы могли бы отбежать на безопасное расстояние. Вы должны были погибнуть. И Крис погиб. А ты осталась жива. Молчи, не перебивай. Я и так знаю, что ты не понимаешь, как это получилось. И никто не понимает. Больше того, никто даже не догадывается, что ты не должна была спастись!