Начался отлив, и из воды выглянула литораль — «обсушка», прятавшаяся во время полной воды. Вот здесь он вчера пытался приблизиться к берегу. Хорошо, что был прилив, это спасло шлюпку. Над камнями носятся чайки. Торпедообразные тела. Хищные внимательные глазки.

Ветер стих. При каждом движении холодные струйки текут по коже — одежда перенасыщена влагой. Он ползает по серому граниту, отыскивая трещины, в которых скопилась пресная вода. Лижет холодные влажные камни, лишайник.

Чайки проносятся над ним, разглядывают, оголтело кричат и улетают к другим островам, к далекому берегу — они не знают ни расстояний, ни голода, ни жажды.

4

Чуть утолив жажду, Куницын возвращается к маяку. И снова бьет по гайке, бьет как заведенный, размеренно, и металл не выдерживает его упорства.

Неудобно работать на весу: нога соскальзывает с ацетиленового баллона, а горелка — выше головы. Глаза застилает цветной туман, колышется, переливается радуга.

Колпак горелки откинут. Теперь огонек открыт. Не спеши, будь осторожен, как сапер, — ошибка может стоить жизни.

Но пальцы с зажатым в них карандашом сами тянутся… Огонь! Перед глазами — огонь, он жжет пальцы — это сладостная боль.

Карандаш вспыхивает и тут же гаснет. Надо подольше подержать его у огня, и все будет в порядке. Карандаш загорится как следует, и тогда удастся донести огонь до костра.

А что, если чуть-чуть отодвинуть керамические наконечники горелки, дать простор огоньку?

Ему кажется, что он действует осторожно.

Опухшие пальцы касаются пламени. Вечный огонек исчезает.

Слышно, как сочится газ. Потом — резкое шипение аппарата, выбросившего порцию ацетилена.

Раз-два-три — шипение. Раз-два-три — шипение. Вспышки нет.

Маяк погашен неосторожной рукой.