«Босяк», Владимир Калашников, — сейчас у него маленькая бородка и усы, карие глаза, чуть вьющиеся волосы закинуты назад, бежал из сибирской ссылки.

«Прудный», Василий Калашников, брат Владимира, — близорук, носит очки, острижен, голова круглая, брови белесые, на широком подбородке ямочка, силен, как молотобоец, удрал из-под носу столичных жандармов во время ареста.

И наконец, главарь Семеныч — этому уже за сорок, многое повидал, два раза бежал из ссылки, схвачен на баррикаде. Казаки хотели изрубить его шашками, да передумали — на его глазах повесили родную сестру. Бежал из тюремной больницы, но, кажется, не жилец.

С любовью разглядывая снимки, Пересветов рассуждал:

«Конечно, голубчики вы мои, я могу вас накрыть. Но, согласитесь, это же неразумно. Я жду от вас настоящего дела. А уж тогда…»

Он даже сладко причмокнул губами и, складывая карточки в конверт, дружески посоветовал: «Действуйте, дорогие, действуйте. А я ничего, я терпеливый, подожду…»

* * *

Через несколько дней Соловьиха в самом деле встретила Шуру на базаре.

«Ну и пристав, — подумала она, когда девушка вновь заговорила о своем решении попробовать устроиться на работу в тюрьму, — прямо как по картам отгадал!»

— А не забоишься? — спросила она, заглядывая Шуре в глаза. — Помнишь, как в тот раз перепужалась?

— Нет, нет, Марковна, сейчас я твердо решила.

— Ну что ж — и с богом. Не примут — ну и не надо. А вдруг да и клюнет… Пошли, милая, пошли…

По Кривовведенскому переулку они подошли к парадному крыльцу, поднялись по ступеням к двум дверям, остановились.

— Это вот парадная дверь — в контору, — тихо сказала Соловьиха. — Там кабинеты начальницы, помощника и судебных следователей.

— Ой, как вы все знаете, — прошептала Шура.

— Я да не знаю… А в эту дверь арестанток вводят. Ты вот что… Ты тут побудь, а я живо…

Стараясь справиться с волнением, Шура начала осматриваться — с крыльца хорошо были видны окна второго этажа, через дорогу между отдельными кустами акации проглядывала невысокая церковная ограда.