Вскоре в приоткрытой двери показалось широкое лицо Соловьихи… Глазами она звала Шуру. В передней стоял полумрак. Налево от входа в самом углу поблескивало стекло телефонной будки.

— Как хорошо, — шепотом проговорила Шура, — тут и по телефону переговариваться можно.

— С кем это? — усмехнулась Соловьиха.

— С Зурабом, конечно. С кем же еще…

«Дите неразумное, — подумала Марковна, качая головой, — и соврать-то толком не умеет, а лезет прямо волку в пасть».

Сейчас ей было искренне, по-женски, даже почти по-матерински жаль Шуру — жаль ее молодых лет, ее странных поисков, ее такой непонятной и во многом уже предрешенной судьбы.

Из дверей, ведущих в контору, вышла женщина — полненькая, румяная, одетая в строгий костюм надзирательницы, который совершенно ей не шел. В этом костюме она была похожа на располневшего подростка. Нелепой казалась и металлическая бляха с номерным знаком, тускло поблескивавшая на левой стороне груди.

— Вот это и есть Шурка, — сказала Соловьиха, взмахивая рукой.

Женщина сдвинула тоненькие бровки.

— Экая ты, право, грубиянка, — сказала она без злобы в голосе. — Только и знаешь — Шурка да Катька.

— А ты, Муська, не чинись, — перебила ее Соловьиха, — поговори с девушкой по-хорошему.

— Значит, Тарасова? — спросила женщина.

— Да-с…

— Александра Васильевна?

— Откуда вы знаете? — удивилась Шура.

Женщина звонко, раскатисто рассмеялась.

— Да я тебя сразу приметила. Ты ведь бронницкая, моя землячка. Я твоего отца Василия Сергеевича хорошо знаю.

— Постойте, постойте! — воскликнула Шура, поворачивая женщину к свету. — Федора Веселова старшая дочка — вы? Маруся?

— Она самая. Шестой годок живу в Москве. С мужем. А ты к нам?