И он все тянулся к Антону с ножом и улыбкой. Антон убегал, где-то впереди, как в тумане, знакомо сияли лучистые карие глаза, зовуще, смятенно, отчаянно. Он рвался к ним на ватных ногах, задыхаясь, чувствуя за собой чужое хрипение, ясно до жути сознавал, что горбун в любое мгновение может его настигнуть и лишь нарочно не спешит, давая выбиться из сил… Очнувшись, не сразу понял, спит он или все еще продолжается бред.

В слабо освещенном квадрате распахнутой двери маячила фигура горбуна.

— Верхогляд! — И снова тихим, вкрадчивым фальцетом: — Вью-юнош, ты, ты, у окошечка. Па-адъем!

Он все еще смотрел, не отзываясь, не. в силах шевельнуться. Горбун подошел к койке, легонько пнул в плечо.

— Тебе говорят! На выход…

* * *

С той минуты, когда старик поднял его и передал здоровенному мордастому немцу, время словно перестало существовать, и он, шагая по сумеречному коридору с тусклой лампой под потолком, ощущал себя в какой-то душной прозрачной и хрупкой оболочке.

Комната, куда его ввели, была узкой, с одним темным окном в конце, с которым почти сливалась тощая фигура за столом — там лежал чистый лист. И на нем квадратик фотографии лицом вниз с надписью на обороте: «Будущему ученому-агроному, удовлетворительно переползающему на второй курс».

— Садитесь.

Невесомость внезапно исчезла, и точно обруч сковал все его существо. Показалось, что тот, мордастый, так и остался стоять за его спиной, но повернуть голову не решился, лишь ощутил легкую немоту в затылке. Наконец он разглядел человека, сидящего спиной к окну, сперва его руки, жилистые, в рыжих волосках, недвижно замершие на столе, потом лицо. Лицо усталого беркута с тяжело прикрытыми веками. Витые погоны на плечах, какое-то мудреное шитье на рукаве. Должно быть, это и был тот самый шеф, майор с баронским титулом. Костлявые пальцы неслышно стукнули по столу, голос негромко, как-то шелестяще повторил с чуть заметным акцентом: