— А кто на тебя нападает? — Разница в возрасте позволяла ему обращаться на «ты».

— Вы же хотите меня допрашивать?

— Это всего лишь мои вопросы и твои ответы. И мы расстанемся. Если, конечно, скажешь правду.

— А не скажу, то арестуете?

— Люба, зачем же давать ложные показания? — удивился Рябинин.

Он рассматривал ее каким-то познавательным взглядом. Пряди светлых волос перекинуты со лба на щеки; у нее ребенок, причесаться не успевает. Впрочем, ходить кудлатым сейчас принято. Одежда держится свободно, видимо, похудела после родов. Большие глаза безрадостны: какая радость от вызова в прокуратуру. Веки припухли — скорее всего, от избытка в крови холестерина.

— Люба, ты делаешь плохо и мне, и себе. Родила, а где ребенок?

— Ничего не знаю.

— Вот видишь! Значит, мне придется выполнять кучу формальностей: допросы, очные ставки, экспертизы… Мне работа, а тебе позор.

— Какой позор?

— Да ведь я обязан расспрашивать официанток, девиц из общежития, знакомых, родственников…

Капитан, любивший виртуозные допросы Рябинина, сейчас ерзал недовольно. Ситуация прозрачна, как разведенный спирт. Доказательств навалом. Ребенка из роддома забрала… Где он? Предъяви, и следствию конец. А Рябинин заводил рака за камень.

— Люба, историческую литературу читаешь?

— Да.

— Расскажу один эпизод. В петровские времена детей, рожденных вне брака, называли «зазорными младенцами». То есть позорными. Мария Гамильтон родила и младенца убила. Адама знатная, из древних шотландских и датских родов. Петр Первый велел ее казнить путем отсечения головы.

— И что?

— Отсекли.

— К чему это говорите?

— К тому, что в мусорном бачке нашли убитого младенца.

— Выдумаете…

— Думаем, — громко вмешался капитан, который обычно этого не делал.

Следователю и капитану показалось, что ей плеснули в лицо жидкой малиновой краски. Заалели щеки, нос, лоб, и этот яркий цвет ушел куда-то выше, под русые волосы. Любавина вскочила и не то крикнула, не то подавилась каким-то тонким звуком: