Покончив с завтраком, он направился в мастерскую. Тут царил так называемый "рабочий беспорядок", но Дмитрий точно знал, где что лежит. Он склонился над испещренной мелкими трещинками старославянской иконой и вскоре, забыв обо всем на свете, целиком ушел в кропотливую работу.

Заглянула Аннушка:

- Здравствуй, Полянов.

- Здравствуй, - вздрогнув, ответил он. - Ты меня напугала... Я вообще сегодня какой-то дерганый. И ночью снился кошмар...

- А мне снился, - не дослушав, присела на стул рядом Аннушка, - очень хороший сон. Но потом я поняла, что сон этот очень грустный. Мне снилось, что все у нас по-старому. Так, как было... Будто бы жива мама, а папа здоров и весел. Мы пьем чай с пирожными. Дуняша, как юла, носится из гостиной на кухню и обратно, и всем нам тепло и уютно. Но самое главное, я посмотрела в окно, а там, на веранде - фиалки. Ты помнишь наши фиалки?

- Еще бы. Семена твой отец привозил...

- Кстати, Полянов, - прервала она, - что за глупость ты сморозил в столовой?

- А почему так официально - "Полянов"?

- Чтобы привыкал. Если ты не будешь помнить об осторожности, скоро тебя будут называть именно так. И еще добавлять "гражданин". Не "товарищ", заметь...

Когда Аннушка появилась в мастерской вновь, в конце дня, она была так встревожена, что голос ее срывался:

- Митя, я так и знала... - и она протянула ему сложенный вдвое листок бумаги.

С недоумением взяв его, Дмитрий пробежал глазами по строчкам текста, выполненного на ундервудовской печатной машинке, и поднял удивленный взгляд:

- В ОГПУ?.. - голос его прозвучал предательски глухо, словно он действительно знает за собой какое-то преступление.

Аннушка взволнованно зашептала:

- Все уже знают... Они все боялись нести его тебе... Елисеев собрался даже устраивать партийное собрание... Что же ты все-таки сморозил в столовой?