— Оно его прогнать хотело с поля, — вымолвил Проторин, поворачиваясь к нему. — Оно не хотело убивать. Это его поле.

— Ну да, молчановское, — подтвердил Некондратов.

— Никакое не молчановское! — закричал Проторин, наступая на него. — Это облака поле! Это облако его должно поливать, а не Горбатов!

Некондратов какое-то время глядел на его распаленное лицо.

— Ну да, мы-то Паскаля не читали, — обиженно протянул он наконец.

Возвращались уже в полной темноте, но Проторин этого не замечал, ступая куда придется и не думая о том, что сапоги — свои, не казенные. Ему было важно, чтобы Некондратов его понял, поэтому он говорил словами понятными, говорил об облаке, о том, что оно отбилось от стада, потому что не выполнило своей миссии, не пролило дождь, как было задумано… Новая мысль пришла ему в голову, он на полуслове замолчал. Молчал и Некондратов, но два их молчания были разными: Проторин молчал, ослепленный разгадкой, Некондратов молчал понимающе.

У дома Арефьева облаяли их страшными, будто прокуренными голосами свирепые цепные кобели. На лай вышел сам хозяин, худой белый старик с изможденным лицом, молча показал — входите. В низкой горенке было накурено, народ уже собрался: сидели на стульях, на кровати и даже на полу. Проторин и Некондратов вошли, как раз когда какой-то молодой человек, как выяснилось, учитель местной школы Божек, увлекающийся метеорологией, показывал всем устройство противоградовой пушки. Внушительную штуку, снабженную специальными ракетами, осматривали уважительно. Зашел разговор о том, чем зверя заманивать.

— Яблоками, — предложил интеллигентный учитель. — Кабан пойдет на яблоки.

— Эва, — раздался чей-то голос. — Уж коль кабан, тогда лучше помоев не найдешь.

Горенка сотряслась от хохота. Божек смутился.

— А кто вам вообще сказал, что это кабан? — несмело возразил он.

Это возродило угасшую было перепалку между разными свидетелями происшедшего.