Платили мало, выходных почти не было, отпуска брались за свой счет. А потом. Потом завод и вовсе закрыли, и отец остался без работы. Пособие пропивал. Мать устраивалась к соседям помогать по дому. Ходили слухи, что она не только по дому помогала, но и не брезговала делить за деньги постель с его хозяином. Она была очень красивой женщиной. Не знаю, как только ей удавалось сохранять красоту при такой-то жизни? Я рос. В школе надо мной любили поиздеваться одноклассники, и мне пришлось научиться драться. К старшим классам меня боялась и уважала вся школа. Однажды, придя домой, я увидел, что отец снова взялся за старое. Мать была практически без сознания, но отец даже и не думал останавливаться. Он методично наносил удар за ударом по ее красивому лицу, с чуть острыми очертаниями и легкими морщинками вокруг глаз. Я взревел от ярости и набросился на отца. В тот вечер я отправил его в больницу. Следом за ним отправилась и моя мать. Она получила сотрясение, ее нос был практически вмят в череп, а один глаз навсегда лишился возможности видеть. Отец изуродовал ее. У меня не было денег на дорогостоящую операцию. Пришлось искать варианты решения столь плачевного финансового состояния. Я все еще мог помочь маме. Врачи сказали, что для пластической хирургии не может быть слишком поздно. Позже я узнал, что эти скоты мне врали. Я прильнул к местной банде. Тогда в ней числились в основном латиносы. Позднее, в нашей банде не стояло вопросов расовой дискриминации. Всяких людей хватало. Чернокожие, белые, индейцы, мулаты, латиносы, мы все делали одно дело – угоняли тачки, грабили магазины на заправочных станциях, забирались в дома богачей. Славные были деньки. Меня никто не мог поймать, ни копы, ни враждующие банды. Я чувствовал себя королем квартала. Школу, конечно, пришлось забросить. А уж о поступлении в колледж я даже и не помышлял. К слову сказать, мне все-таки удалось помочь матери. Я нашел хорошего хирурга в Лос-Анджелесе. Я отдал ему все свои сбережения и продал машину, чтобы хватило на операцию по восстановлению носа.