мгновение превратила меня в соляной столб. Но когда обезьяна бросиласьвперед, размахивая палицей, я выстрелил. От угодившей в грудь пули шерстьтвари окрасилась в красный цвет, а саму ее отбросило в снег. Я шагнул к ней,держа ружье наизготове. Она валялась на спине, устремив взгляд в набухшеетучами небо. Из раны на груди хлестала кровь, взгляд на мгновениеостановился на мне, одна ладонь сжалась, грудь заходила ходуном. Потомвзгляд остекленел. На глаза застреленной обезьяны стали опускаться снежныехлопья. Это зрелище вызвало у меня угрызения совести. Сами понимаете, тобыла не скорбь по обезьяне, а печаль, всегда охватывающая душу, когда человеквидит смерть.

Я побрел назад, окликая на ходу Келли, чтобы она не приняла меня за обезьянуи не выпалила.

— Что это было? — спросила она, когда я уселся рядом с ней.

— Обезьяна. Старая. Наверное, искала смерти, Потому и посягнула на лавку.Они знают, что в центре города их не ждет ничего хорошего.

Пока мы караулили лавку, Келли рассказала мне об Уиндброукене. Я всегодважды бывал в этом городке и составил о нем неважное впечатление. Конечно,он был посимпатичнее нашего: более изящные дома, заборчики, деревьяпокрупнее. Зато люди там вели себя так, словно красота городка обеспечивалаим превосходство: похоже, им не хватало в жизни опасностей, и они утратилипредставление о реальности. Келли, впрочем, не казалась мне такой, и ярешил, что Эджвилл — более подходящее для нее местечко.

Она прильнула ко мне, и ее рука, гревшаяся под одеялом, легла мне на бедро.Я велел ей прекратить баловство. Она усмехнулась.

— Тебе не нравится?

— Не в том дело. — Я убрал ее руку. — Просто я женат.

— О, я слыхала от миссис Форнофф, какой ты женатый! Она назвала тебямартовским котом.

— Эта старуха ничего не знает!

— Ладно, не кипятись.

Внезапно она напряглась, словно скованная морозом, потом отпихнула меня ипроизнесла мое имя совсем другим тоном.